Перламутровая дорога. Гл. 11

Размещаем здесь свои авторские тексты
Меркушев Виктор
Почетный писатель форума
Сообщения: 120
Зарегистрирован: 07 авг 2007, 10:07
Откуда: Санкт-Петербург

Перламутровая дорога. Гл. 11

Сообщение Меркушев Виктор » 03 май 2010, 09:16

«По городу бегал черный человек.
Гасил он фонарики, карабкаясь на лестницу.
Медленный, белый подходил рассвет,
Вместе с человеком взбирался на лестницу.
Там, где были тихие, мягкие тени –
Желтые полоски вечерних фонарей, –
Утренние сумерки легли на ступени,
Забрались в занавески, в щели дверей.
Ах, какой бледный город на заре!
Черный человечек плачет на дворе».
Маленький человечек грустно раскланялся и поспешно вышел из желтого светового овала, переливающегося алмазными пылевыми блёстками, однако не покинул сцену совсем, а стал чуть поодаль, у бархатного занавеса, пряча в тени чёрной широкополой шляпы своё немолодое лицо. Упругий утренний свет всё-таки проникал сквозь дырявое затемнение залы и беспокоил не только Ждана, но и выступающего артиста. Было в этих настырных лучах что-то необъяснимо страшное – они бесцеремонно вторгались в занавешенное помещение и проникали ещё дальше, ещё глубже – в самые отдалённые закоулки души, выжигая там все диковинные всходы, сумевшие прорасти из обрывков фантазий, осколков надежд, нежных цветных теней снов и иллюзий, оставляя после себя лишь бледный и пустой мир. «Ах, какой бледный город на заре!» Ждан укоряющее посмотрел на артиста, словно тот был виноват в том, что беззастенчиво вторгающиеся рассветные лучи не оставляют ему никакого выбора, что так беззащитна и уязвима человеческая душа, и что утреннему небу, упрямо растекающемуся по земле, нет до него, Ждана, никакого дела.
Человечек стыдливо отводил глаза и всем своим видом давал понять, что не имеет никакого отношения к такому вероломству проникающих утренних лучей и он, также как Ждан, боится этого струящегося снаружи света, поскольку тот, в отличие от падающего с потолка электрического потока, без следа стирает все человеческие тени и делает пространство необитаемым, заполняя всё вокруг своим холодным эфиром. А свет забирал у предметов не только тени, но придавал им свойство становиться почти прозрачными, лишая понятного, человеческого измерения, странно обезличивая, и делая их похожими друг на друга. Ждану вспомнились неразличимые сущности, среди которых и зло, и добро имели одинаковый внешний облик и обнаруживали свою суть только проецируясь в человеческой душе. «Действительно, – думал Ждан, – добро и зло присутствуют только там, где существует мораль, то есть внутри нас, а природа живёт совершенно по иным законам. Точно также представление о свете и тени лишь предрассудок, человеческая производная, ничего не имеющая общего с истиной. Но человек никогда и не хотел принимать реальность такой, какова она была на самом деле, и в этом был залог его непобедимой воли к жизни». И Ждан, подобно остальным, тоже всечасно шёл следом за ускользающей мечтой, дразнящей иллюзиями и искрящейся несбыточными фантомами. Иллюзии не только помогали жить, но оставались единственным, благодаря чему эта жизнь обладала такой притягательной силой. Только кто из людей имел смелость и желание признаться себе в этом. Лучше не знать, забыть, не внимать, не помнить! И тогда, быть может, не заглянет к вам с рассветными лучами бог солнечного света Аполлон, имеющий кроме своего общеизвестного прозвища Мусагет и иное, несколько странное для покровителя всего разумного, светлого и гармоничного – Губитель. Наверное поэтому так безжалостны его рассветные проникающие лучи, превращающие в ничто всё, за что цепляется наше воображение, что так отрадно и дорого для нашего сердца. Они струятся всюду, и нет для них никаких запретов, как и нет им равных в стремлении доказать сознанию что ничего нет: нет ни тяжёлого бархатного занавеса, а есть лишь ситцевая коротенькая шторка, нет никакой полукруглой уютной сцены, а есть старая прикроватная тумбочка, нет переливающегося светового овала, а есть тусклый след электричества от обшарпанной настольной лампы, нет артиста в чёрном фраке и широкополой шляпе, а есть открытый на тумбочке томик Блока и чернеющий текстовый столбец с треугольным венчиком из размашистых скучившихся звездочек наверху.
Ждан прислушался. Тишина была какая-то неживая, не было в ней не только звуков, но не ощущалось даже пространства, в котором бы звуки могли существовать. Наверное, такую тишину позволительно было бы назвать безмолвием небытия, ибо лишь небытие абсолютно в своей субъективности, находится вне времени и не подчиняется никакой системе координат. Ждан интуитивно понимал, что эта внешняя немота окружала его всегда, только не всегда ему удавалось почувствовать её так остро. Чаще всего человек просто не замечает пристального внимания внешнего мира, неотвратимо и безжалостно вторгающегося на его территорию, которую он уже привык полагать своей. И нельзя обвинять его в этом: возможности человека познать своё окружение ограничиваются лишь осмыслением метода, правил взаимодействия величин и явлений, но не дают возможности понять их суть и любые озарения разума никак не приближают истину. Истину, которая вечно ускользает и обретает определённость, только становясь субъективной, вынуждая человека заменять и переставлять иллюзии, создавать новые и безрассудно следовать за ними.
«Да и я не лучше, чем все остальные, – думал Ждан, – также бегу за порождениями своей фантазии и меня очень огорчает, когда они рассыпаются раньше, нежели их разрушит насмешливый и неожиданный взгляд солнечного бога. Конечно, было бы гораздо проще ничего не осознавать и тогда совершенно неважно, отчего происходит именно так, и оставаться в счастливом заблуждении, что всё, ещё часом ранее, можно было бы потрогать, взвесить и измерить».
Ждана, однако, утешало, что посредством своего дара он был причастен к заполнению этой вселенской пустоты. Не идеализируя людей и не пытаясь обрести иллюзии в их хлопотливой среде, он переносил свои мысли и чувства к природе, тесня пустоту создаваемыми образами, пусть такими же иллюзорными и фантомными, как и любое проявление человеческого духа, но всё же имеющими глубину и размер, в которых повторяющимся эхом запечатлевалось время и которые несли отпечаток его души, способной воплощать в себе эти иллюзии.
Иногда иллюзии имели чрезвычайную устойчивость и прочность, это происходило, когда те вбирали в себя людские чаяния, ожидания и надежды. Их охотнее всего почитали за истину, хотя истина стояла к людям гораздо ближе – она начиналась сразу же за мембраной барабанной перепонки извечной и непостижимой немотой небытия.
Ждана всё-таки больше занимало и беспокоило другое. Люди неизменно видели в нём то, что сами безуспешно пытались обрести. Сложно сказать, был ли он таким безусловным счастливчиком и баловнем судьбы, каким представляли его окружающие. Возможно, что да, и, наверное, оттого, что не придумывал для себя ничего такого, что было бы невозможно осуществить или требовало исключительных условий и обстоятельств. Разве что-нибудь нужно человеку для счастья? Скорее наоборот, правильнее говорить о том, что для этого ему не нужно... Впрочем, счастье, как всякая непредсказуемая и случайная величина подчиняется своим, вероятностным законам. И Ждан, как и любой другой, был неспособен на них повлиять. Но вот то, что действительно отличало его от прочих, состояло в отсутствии страха перед небытиём, ему была несвойственна боязнь потеряться, раствориться, навсегда исчезнуть. Исчезнуть в этом пугающем мраке, где нет оранжевого солнца, голубого воздуха и цветущей земли, и где не существует ни памяти, ни воли.
Ждан снова представил освещённую сцену и артиста в чёрном фраке. Но на этот раз его лицо не было таким потерянным и читал он так любимое Жданом стихотворение Афанасия Фета: «Не жизни жаль с томительным дыханьем...» «А, пожалуй, что нет никакой цветущей земли и голубого воздуха, как и нет никакого артиста с полукруглой уютной сценой!» Эта мысль поразила его тем, что даже не требовала для себя подтверждений – все окружающие Ждана люди не замечали того, что так тревожило и проникало в его душу: ни струящегося голубого воздуха, ни пробудившейся цветущей земли, а, томимые свободным временем, сбивались в небольшие стайки и подолгу играли в преферанс, рассказывая друг дружке всяческие небылицы.
«Ты, Ждан, опять же не лучше их, и тоже придумал себе очередную небылицу», – голос артиста звучал теперь совсем тихо, словно бы доносился из суфлёрской будки, и его с трудом можно было узнать. – «Спроси любого из своих знакомых картёжников, существует ли твоя цветущая земля?» Артиста на сцене, действительно, уже не было, и всё её пространство теперь занимал световой конус, вбирающий в своё прозрачное тело хаотично кружащиеся пылевые блёстки, из-за чего он очень напоминал некое подвижное живое существо. «Опять позволяю обманывать несуществующим самого себя, – усмехнулся Ждан. – Лучше бы, право, присоединился к картёжникам, для своей же пользы. А цветущая земля, глина, песок и камни, усыпанные изумрудной травой, неприметными стелящимися цветами и радужными мхами – живут только в моей памяти, и для других людей всего этого просто не существует. Странная штука воображение, не менее странная штука – память, и у всех она устроена по-разному. Кому-то память открывается «элизиумом теней», к кому-то стучится пеплом Кааса, кто-то и вовсе безмятежно смотрится в неё, видя в ней лишь сегодняшнее своё отражение». Для Ждана было совершенно очевидно, что люди меж собой прежде всего разнятся своей памятью, её способностью отбирать и удерживать то, что наиболее полно отвечает их природе. Память можно было бы определить как эмоциональное воспроизведение событий, если бы не её способность менять перспективу их восприятия, всякий раз представляя иначе и контекст, и подоплёку, и действующих лиц. Память есть у вещей, явлений и стихий, нет её только у небытия. Без памяти не бывает ни самоощущения, ни сопричастности. Человек страшится потерять память, страшится исчезнуть, заблудиться в памяти других, наверное, поэтому, он выдумал про посаженное дерево, выращенного сына и написанную книгу.
Ждан впервые услышал такое от своего деда, который верил в это правило и ему следовал. И были у него и сын, и дерево, и написанные книги. Только вот где теперь то посаженное им дерево и что же там написано в его трудах по Древнему Востоку – в те книги никогда не заглядывал ни внук, ни сын, да и часто ли они вспоминали его самого, сурового и вечно чем-то обиженного человека, словно бы жизнь не приносила с собой ничего, кроме огорчений и бесконечных испытаний.
«Ну да, не было бы деда, не было бы и того самого дерева, не было бы нескольких написанных книг, не было бы ни меня самого, ни моего отца, – рассуждал Ждан. – Но ничего бы не изменилось в мире, также бы перешёптывались деревья на своём ветвистом языке и также бы жили, любили и дружили люди, не ощущая никакой потребности не только в суровом и вечно чем-то недовольном человеке, но и во мне и моём отце». Ждана всегда удивляла эгоцентричность и поверхностность тех людей, кто пытался самонадеянно выстраивать взаимодействие с окружающим их миром, вечно в нём что-то выискивая для себя и простодушно полагая, что всё вокруг только и существует разве что для их благополучия и самоутверждения. На самом же деле – человек в этом мире гость, причём гость не самый званый. Миллиарды таких гостей уже побывали здесь, не оставив о себе никакой памяти, поскольку всё оставленное и невзначай забытое ими принадлежит теперь другим, живущим после них, и почти никак не напоминает о прежних хозяевах. Ждан часто замечал как любознательные туристы, разгуливающие по Питеру, спрашивали его о чём угодно, только не о художниках и зодчих, меценатах и донаторах благодаря которым были сооружены соборы, построены мосты, возведены памятники и дворцы. Правда, иногда имена создателей намертво приклеивались к их творениям, только с прошествием времени читались они уже со строчной буквы и воспринимались совершенно иначе, имея мало общего с реальными людьми, жившими и творившими когда-то. Однако это не имеет никакого значения, так как любой труд души, сердца и разума не эхом памяти отзывается в чужой душе, а возрождается в ней заново, принадлежа уже только ей. И каким он будет теперь – этого не может предположить никто.
Где-то Ждан читал, что человек в состоянии существовать без необходимого, но не может обходиться без избыточного, без лишнего и необязательного. Даже если больше ни на что не обращать внимания это свойство уже выделяет человека из остальной природы, для которой не имеют никакого смысла все достижения его гения, все прекрасные порывы его души, все его вечные поиски пути, ведущего к добру и справедливости. Природе чужда отвлеченная от извечной цепочки перерождений человеческая память, всякое обращение к которой, как и стремление противостоять стихии времени и небытия, встречает с её стороны жесточайшее сопротивление. Природа, непрерывно меняющаяся и неспособная вобрать в себя такую странную и непонятную характеристику, как вечность, неизменно противодействует человеку, принуждая его не смотреться в бездну, в которой не существует времени и где все величины неизменны и абсолютны. У людей же всё обстоит иначе, в любом человеческом творении, устремленном в будущее, неизменно проступают суровые черты вечности, чувствуется её волнующая глубина и слышится её завораживающий зов.
Когда Ждан думал об этом, ему вспоминались слова апостола Иакова о Боге и мире, а, вернее, о самом человеке и о противостоянии в его душе двух противоположных начал. Дружить с миром, утверждал апостол, значит враждовать против Бога. Играть в карты, собравшись тесным кружком, заходить с утра на почту, искать собеседника для пустого разговора – всё это можно понимать как дружбу с миром. Важно не вслушиваться в тишину, звенящую симфониями, не всматриваться в мерцание света и тени, таящее живописные образы, не вникать в то, о чём шепчет душа, проговаривая невнятные тексты, в которых то там, то здесь проступают едва уловимые смыслы и звучат шелестящие рифмы. Дружить с миром – значит отказаться от памяти, отречься от прошлого и оттого потерять будущее. Не знать, не вникать, не искать, не помнить, словно бы эта странная дружба не есть самая очевидная иллюзия, поскольку не бывает дружбы между сильным и бессильным. А может ли быть сильным человек, чья душа не принадлежит Тому, для Которого не существует времени и Кому подвластно всё предельное и абсолютное?
Ждан считал бессмысленной и эту вражду, и ненужной такую дружбу. Ведь совершенно необязательно одно должно исключать другое и наверняка существует путь их соединяющий. Путь к добру и справедливости, если всё же уместно писать эти слова через соединительный союз. Для Ждана это было неочевидно, так как добро и справедливость всякий понимает лишь применительно к себе, в то время как по крайней мере справедливость призвана иметь универсальный характер, да и вообще ей должно быть свободной от человеческой интерпретации и являться инструментом Того, для Кого не существует времени и Кому подвластно всё предельное и абсолютное.
Справедливость Ждан относил к разряду случайных величин, таких как, например, счастье, на которые человек повлиять не в состоянии и которые поддерживают хрупкое вселенское равновесие в какой-то иной плоскости, не пересекающейся с плоскостью человеческого бытия. Однако определить справедливость казалось ему ещё сложнее, нежели счастье, так как в отличие от последнего, видимая её часть всегда сравнительно невелика, точь-в-точь как у пресловутой замаячной дороги – всего-навсего какой-нибудь отдельный фрагмент, по которому очень сложно судить о целом.
Правда дорога, в этом отношении, являлась более предсказуемой: здесь было совершенно неважно насколько ты продвинулся вперёд, в начале ты или в конце пути – всё также блестит под твоими ногами перламутровой полосой её проходимая твердь, для которой безразлично всё то, с чем ты связываешь всякий свой шаг по ней – со счастьем, со справедливостью, с важностью и необходимостью своего пути, наконец. Невдомёк тебе, идущему, что для неё ты имеешь какую-то ценность лишь тогда, когда в твоей душе и в твоих мыслях она может увидеть себя как в зеркале и, возможно, что-то изменить в себе самой. И не тебе, идущему, что-то изменить в ней, изменить, влекомому своим обманчивым счастьем, ложно понятой справедливостью и руководствуясь неверным курсом своего жизненного пути.
Обо всём об этом Ждану поведал застенчивый артист в чёрном фраке и широкополой шляпе или же нет – вошедший без приглашения настырный солнечный бог, а может, эти мысли принесли ему рассветные проникающие лучи, превращающие в ничто всё, за что так отчаянно цепляется наше воображение.

Вернуться в «Стихи и проза»

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 2 гостя